Неточные совпадения
— А ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так вот уж у него славная
деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах
рублях.
— Не знаю, как вам дать, я не взял с собою
денег. Да, вот десять
рублей есть.
— Когда ты не хочешь на
деньги, так вот что, слушай: я тебе дам шарманку и все, сколько ни есть у меня, мертвые души, а ты мне дай свою бричку и триста
рублей придачи.
— Вы, матушка, — сказал он, — или не хотите понимать слов моих, или так нарочно говорите, лишь бы что-нибудь говорить… Я вам даю
деньги: пятнадцать
рублей ассигнациями. Понимаете ли? Ведь это
деньги. Вы их не сыщете на улице. Ну, признайтесь, почем продали мед?
Когда набралось
денег до пяти
рублей, он мешочек зашил и стал копить в другой.
Денег было двадцать пять
рублей.
— Рубля-то четыре дайте, я выкуплю, отцовские. Я скоро
деньги получу.
— Да вот тебе еще двадцать копеек на водку. Ишь сколько
денег! — протянул он Заметову свою дрожащую руку с кредитками, — красненькие, синенькие, двадцать пять
рублей. Откудова? А откудова платье новое явилось? Ведь знаете же, что копейки не было! Хозяйку-то небось уж опрашивали… Ну, довольно! Assez cause! [Довольно болтать! (фр.)] До свидания… приятнейшего!..
Но, однако, мне тотчас же пришел в голову опять еще вопрос: что Софья Семеновна, прежде чем заметит, пожалуй, чего доброго, потеряет
деньги; вот почему я решился пойти сюда, вызвать ее и уведомить, что ей положили в карман сто
рублей.
То, собственно, обстоятельство, что он ни разу не открыл кошелька и не знал даже, сколько именно в нем лежит
денег, показалось невероятным (в кошельке оказалось триста семнадцать
рублей серебром и три двугривенных; от долгого лежанья под камнем некоторые верхние, самые крупные, бумажки чрезвычайно попортились).
— Всю эту возню, то есть похороны и прочее, я беру на себя. Знаете, были бы
деньги, а ведь я вам сказал, что у меня лишние. Этих двух птенцов и эту Полечку я помещу в какие-нибудь сиротские заведения получше и положу на каждого, до совершеннолетия, по тысяче пятисот
рублей капиталу, чтоб уж совсем Софья Семеновна была покойна. Да и ее из омута вытащу, потому хорошая девушка, так ли? Ну-с, так вы и передайте Авдотье Романовне, что ее десять тысяч я вот так и употребил.
Кроме того, он положительно уведомил меня, что Марфа Петровна, за неделю до смерти, успела оставить тебе, Дуня, по завещанию три тысячи
рублей, и
деньги эти ты можешь теперь получить в самом скором времени.
Уходя, Раскольников успел просунуть руку в карман, загреб сколько пришлось медных
денег, доставшихся ему с разменянного в распивочной
рубля, и неприметно положил на окошко.
Придя домой, я, — свидетель тому Андрей Семенович, — стал считать
деньги и, сосчитав две тысячи триста
рублей, спрятал их в бумажник, а бумажник в боковой карман сюртука.
Обломов вынул бумажник и счел
деньги; всего триста пять
рублей. Он обомлел.
Он имеет своего какого-то дохода
рублей триста в год, и сверх того он служит в какой-то неважной должности и получает неважное жалованье: нужды не терпит и
денег ни у кого не занимает, а занять у него и подавно в голову никому не приходит.
— А куда вы с вельможей ухлопали тысячу
рублей, что я дал ему на прожитье? — спросил он. — Где же я
денег возьму? Ты знаешь, я в законный брак вступаю: две семьи содержать не могу, а вы с барином-то по одежке протягивайте ножки.
— В самом деле, — обрадовался Обломов, вспомнив про эти
деньги. — Так вот, извозчику тридцать да, кажется, двадцать пять
рублей Тарантьеву… Еще куда?
Подарок! А у него двести
рублей в кармане! Если
деньги и пришлют, так к Рождеству, а может быть, и позже, когда продадут хлеб, а когда продадут, сколько его там и как велика сумма выручена будет — все это должно объяснить письмо, а письма нет. Как же быть-то? Прощай, двухнедельное спокойствие!
— Двести пять
рублей семьдесят две копейки, — сказал Захар, сосчитав. —
Денег пожалуйте.
«Куда ж я дел
деньги? — с изумлением, почти с ужасом спросил самого себя Обломов. — В начале лета из деревни прислали тысячу двести
рублей, а теперь всего триста!»
— А издержки какие? — продолжал Обломов. — А
деньги где? Ты видел, сколько у меня
денег? — почти грозно спросил Обломов. — А квартира где? Здесь надо тысячу
рублей заплатить, да нанять другую, три тысячи дать, да на отделку сколько! А там экипаж, повар, на прожиток! Где я возьму?
— Это, например, мошенник какой-нибудь выдумает делать несгораемые домы и возьмется город построить: нужны
деньги, он и пустит в продажу бумажки, положим, по пятьсот
рублей, а толпа олухов и покупает, да и перепродает друг другу.
— Вот избаловался-то человек: с квартиры тяжело съехать! — с удивлением произнес Штольц. — Кстати, о
деньгах: много их у тебя? Дай мне
рублей пятьсот: надо сейчас послать; завтра из нашей конторы возьму…
— Что ж делать! Надо работать, коли
деньги берешь. Летом отдохну: Фома Фомич обещает выдумать командировку нарочно для меня… вот, тут получу прогоны на пять лошадей, суточных
рубля по три в сутки, а потом награду…
Ну, велики ли
деньги пятьдесят
рублей?
Он стал давать по пятидесяти
рублей в месяц еще, предположив взыскать эти
деньги из доходов Обломова третьего года, но при этом растолковал и даже побожился сестре, что больше ни гроша не положит, и рассчитал, какой стол должны они держать, как уменьшить издержки, даже назначил, какие блюда когда готовить, высчитал, сколько она может получить за цыплят, за капусту, и решил, что со всем этим можно жить припеваючи.
Солдат опять с прошением.
Вершками раны смерили
И оценили каждую
Чуть-чуть не в медный грош.
Так мерил пристав следственный
Побои на подравшихся
На рынке мужиках:
«Под правым глазом ссадина
Величиной с двугривенный,
В средине лба пробоина
В целковый. Итого:
На
рубль пятнадцать с
деньгоюПобоев…» Приравняем ли
К побоищу базарному
Войну под Севастополем,
Где лил солдатик кровь?
— Я не внимал его речам, но он, усилясь надо мною и взяв меня с помощию своих людей, вынес и положил в кибитку; но вспомня, что надобны мне
деньги, дал мне кошелек, в котором было только пятьдесят
рублей.
Хлестаков. Ну, все равно. Я ведь только так. Хорошо, пусть будет шестьдесят пять
рублей. Это все равно. (Принимает
деньги.)
Хлестаков. Сделайте милость, Артемий Филиппович, со мной странный случай: в дороге совершенно издержался. Нет ли у вас
денег взаймы —
рублей четыреста?
Все остальное свое имущество и
деньги, исключая сорока
рублей, которые она отложила на погребенье и поминанье, она предоставила получить своему брату.
–…для расходов по экономии в моем отсутствии. Понимаешь? За мельницу ты должен получить тысячу
рублей… так или нет? Залогов из казны ты должен получить обратно восемь тысяч; за сено, которого, по твоему же расчету, можно продать семь тысяч пудов, — кладу по сорок пять копеек, — ты получишь три тысячи: следовательно, всех
денег у тебя будет сколько? Двенадцать тысяч… так или нет?
«Я вас не держу, — мог сказать он. — Вы можете итти куда хотите. Вы не хотели разводиться с вашим мужем, вероятно, чтобы вернуться к нему. Вернитесь. Если вам нужны
деньги, я дам вам. Сколько нужно вам
рублей?»
— Ну да, а ум высокий Рябинина может. И ни один купец не купит не считая, если ему не отдают даром, как ты. Твой лес я знаю. Я каждый год там бываю на охоте, и твой лес стòит пятьсот
рублей чистыми
деньгами, а он тебе дал двести в рассрочку. Значит, ты ему подарил тысяч тридцать.
Дома Кузьма передал Левину, что Катерина Александровна здоровы, что недавно только уехали от них сестрицы, и подал два письма. Левин тут же, в передней, чтобы потом не развлекаться, прочел их. Одно было от Соколова, приказчика. Соколов писал, что пшеницу нельзя продать, дают только пять с половиной
рублей, а
денег больше взять неоткудова. Другое письмо было от сестры. Она упрекала его за то, что дело ее всё еще не было сделано.
Денег у него оказалось 22
рубля с полтиной, которые, вместе с прочими его вещами, доставятся по принадлежности родственникам.
На наличные
деньги он берет
рубль двадцать пять копеек — полтора
рубля ассигнациями; в долг — три
рубля и целковый.
Мужик и продал мальчика за сто
рублей. Барин отдал
деньги, взял мальчика, завернул его в платочек и положил в карман. Барин приехал домой и говорит жене: «Я тебе радость привез». А жена говорит: «Покажи, что такое?» Барин достал платочек из кармана, развернул его, а в платочке ничего нету. Липунюшка уж давно к отцу убежал.
Деньги — есть, но —
деньги тают: сегодня
рубль стоит сорок три копейки.
Клим Иванович был удовлетворен своим выступлением, кумовья все больше нравились ему, он охотно сел играть, играл счастливо, выиграл 83
рубля, и, когда прятал
деньги, — у него даже мелькнуло подозрение...
— Ох, какие большие
деньги сто
рублей!
— Тосю я уважаю. Единственную. Она в Ростове-на-Дону. Недавно от нее посланец был с запиской, написала, чтоб я выдал ему деньжата ее, 130
рублей. Я дал 300. У меня много их,
денег. А посланец эдакий… топор. Сушеная рыба. Ночевал у меня. Он и раньше бывал у Тоси. Какой-то Тырков, Толчков…
— Большевики — это люди, которые желают бежать на сто верст впереди истории, — так разумные люди не побегут за ними. Что такое разумные? Это люди, которые не хотят революции, они живут для себя, а никто не хочет революции для себя. Ну, а когда уже все-таки нужно сделать немножко революции, он даст немножко
денег и говорит: «Пожалуйста, сделайте мне революцию… на сорок пять
рублей!»
С обедом, чаем или кофе, с ужином она взимает по двадцать пять
рублей —
деньги дешевы.
— В закоулке, между монастырем и зданием судебных установлений, какой-то барин, в пальто необыкновенного покроя, ругал Витте и убеждал рабочих, что бумажный
рубль «христиански нравственная форма
денег», именно так и говорил…
— В коммерческом. Не кончил, был взят дядей в приказчики, на лесной двор. Растратил
деньги,
рублей шестьсот. Ездил лихачом. Два раза судился за буйство.
— На Урале группочка парнишек эксы устраивала и после удачного поручили одному из своих товарищей передать
деньги, несколько десятков тысяч, в Уфу, не то — серым, не то — седым, так называли они эсеров и эсдеков. А у парня — сапоги развалились, он взял из тысяч три целковых и купил сапоги. Передал
деньги по адресу, сообщив, что три
рубля — присвоил, вернулся к своим, а они его за присвоение трешницы расстреляли. Дико? Правильно! Отличные ребята. Понимали, что революция — дело честное.
— Ага! Ну — с ним ничего не выйдет. И вообще — ничего не будет! Типограф и бумажник сбесились, ставят такие смертные условия, что проще сразу отдать им все мои
деньги, не ожидая, когда они вытянут их по сотне
рублей. Нет, я, кажется, уеду в Японию.
— Он перебрал у нас цифру
денег в тысячу сто шестнадцать
рублей — раз! На 950
рублей у нас расписки его имеются.